Андре моруа знаком с алексей ремизов

«Честь им и слава, они не сидели без дела» - Радио "Град Петров"

Это знак судьбы: узнал в России о его кончине. . И когда пришел к нему Алексей Михайлович Ремизов советоваться, печататься ли ему . Были два- три исключения: Франсуа Мориак и Андре Моруа – и они были вознаграждены. Генезис жанра литературного портрета в творчестве А. Моруа. Андре Моруа известен как автор тонких психологических романов, новелл, .. для формирования марксистско-ленинской культуры мышления//Алексею . с чьим творчеством он был хорошо знаком, А. Моруа предстает как писатель, . Учитель музыки автора Ремизов Алексей Михайлович - RuLit - Страница Емельянов знаком показал, что согласен, но что он прочитает о Чехове. Лефевром, а Юрием Дориомедовым, проникшим к недосягаемому Моруа.

Тарту, ; Григорьев А. Достижения представителей этого, структурно-семантического, филологического направления в изучении русской литературы рубежа веков трудно переоценить. Рожденное таким подходом значение термина мифологема как устойчивой модели, подразумевающей четко дешифруемые культурные коды, тоже включается в понятийный аппарат нашей работы.

Предварительные итоги наиболее активному этапу освоения мифопоэтической проблематики мировой славистикой были подведены публикацией А. Essays in Honor of Kiril Taranovsky.

The Hague - Paris, ; Тименчик P. Вестник литературоведения и языкознания Воронеж. В литературоведении последних десятилетий наиболее последовательно и системно вопросы мифопоэтики русской литературы рубежа веков разрабатывались А.

Это заставляет констатировать недостаточную степень изученности исследуемой нами темы в отечественном и зарубежном литературоведении, равно как и обусловливает актуальность предпринятого в этой работе исследования. Методологической базой диссертации является сочетание историко-типологического в широком смысле термина: Веселовского, различные аспекты жанровой теории Б.

Смирновструктурно-семантического К. Ханзен-Леве и классического структурального З. Лотман методов 20 Myth in Literature. Wien, ; Ханзен-Леве А. Лосев и теорией мифологических архетипов в новой литературе школа Е. Основным материалом исследования послужили художественные, литературно-критические и теоретико-эстетические тексты Д. Наиболее важные тенденции, связанные с нашей темой, будут продемонстрированы локально, на примере ограниченного набора репрезентативных текстов и литературных явлений.

Возникает необходимость во взгляде на материал соединить относительно широкую оптику охвата общих процессов в литературе со вниманием к деталям мифопоэтизации текста через подробный анализ отдельных литературных образцов. По большей части в качестве таких образцов будут выступать сочинения Д. В целом они никогда не подвергались Мережковским ревизии, и даже в е годы, когда те из символистов, кто перешагнул революционный порог, как правило, переводили свою художественную систему в авангардистские, неотрадиционалистские и прочие новые для себя стилистические ряды, писатель оставался верен прежней литературной системе.

Разумеется, его эмигрантские сочинения, в которых вымысел и беллетризация постепенно вытесняются историософской эссеистичностью, в жанровом отношении отличаются от дореволюционных. Но особенность поздних произведений Мережковского как раз и заключается в том, что в них наиболее наглядно проявляется тот потенциал поэтики, который изначально присутствовал - порой в относительно свернутом виде — в его творчестве эпохи расцвета символизма. В эмиграции эти черты письма выходят наружу с особой яркостью, символистский код здесь выговаривает себя с очевидностью формулы.

Творчество писателя всегда отличалось на все лады развенчиваемыми критикой схематизмом и педалированностью приема в ущерб суггестивности и многомерности поэтического языка. В поздних произведениях Мережковского степень такой наглядности и стерильности значительно возрастает. Этим и обусловлено пристальное внимание в диссертации к сочинениям писателя эмигрантских лет. Подобный подход предопределяет и структуру работы — наличие в ней двух разделов: Каждый из разделов состоит, в свою очередь, из трех глав: Некоторые главы дополнительно подразделяются на параграфы.

Отдельно отметим, что такого подразделения, в частности, лишена последняя пространная глава раздела II, поскольку она строится на детальном анализе репрезентативных сочинений Д. Мережковского и их контекста, что в общем обусловливает ее роль как целостной развернутой иллюстрации ряда важных теоретических положений диссертационного исследования. Наконец, стоит оговорить, что в работе сознательно не рассматриваются авангардные — и, шире, постсимволистские - явления мифопоэтики за исключением некоторых показательных и концептуально для нас важных примеров более или менее пограничного характера.

Во-первых, окончательно развернув свой потенциал по большей части уже в е годы, системно-эстетически в отличие от поздних произведений того же Д.

Мережковского они принадлежат скорее следующему этапу развития литературы, а во-вторых -оказываются гораздо более проблематичными с точки зрения анализа именно жанрового аспекта художественной фактуры и, наконец, по причинам, перечисленным выше, нуждаются в отдельном аналитическом исследовании.

Основная цель работы состоит в том, чтобы выявить и научно описать внутреннюю взаимосвязь между мифопоэтизацией текста и наиболее существенными процессами эволюции различных жанровых форм в русской литературе конца XIX - начала XX. Главные задачи исследования заключаются в обнаружении тех аспектов художественной мифологизации русской литературы, которые оказали наибольшее влияние на перестройку ее жанровой системы в эпоху рубежа веков; в анализе конкретных процессов мифопоэтического воздействия на основные художественные формы прозы, лирики и драмы, а таюке мифопоэтических стратегий отдельных писателей при рецепции предшествующей традиции, попытках возрождения архаики и экспериментальном преображении канонических жанров; в раскрытии взаимозависимости между мифопоэтизацией литературного произведения и его важнейшими жанрообразующими признаками строение сюжета, персонажные структуры, формы авторского присутствия и.

Научная новизна работы состоит в том, что в ней впервые в русистском литературоведении раскрывается системная взаимосвязь между перестройкой жанровой системы в отечественной литературе на рубеже XIX - XX. При этом описаны различные механизмы подобной мифопоэтизации, показаны способы инверсии архетипических протоформ в творчестве писателей-модернистов, проанализирован мифопоэтический пласт в реалистической прозе, исследованы пути скрытого воздействия чеховской поэтики на драматургию старших символистов, всесторонне изучен жанровый феномен историософской прозы на материале позднего творчества Д.

Мережковского, который до сих пор не становился предметом столь пристального научного внимания ни в российской, ни в зарубежной филологии. Теоретическая значимость работы предопределена тем, что в ней кризис канонической жанровой системы в литературе рубежа XIX - XX. Практическая значимость исследования состоит в том, что его результаты могут быть использованы в построении академической истории русской литературы конца XIX - первой половины XX.

Результаты работы были апробированы при чтении лекционных курсов по истории русской литературы конца XIX - начала XX. Однако модернистская мифопоэтизация, как правило, подразумевала при этом еще и серьезную семантическую корректировку исходных архетипических моделей. В свое время происходящий на рубеже веков уникальный исторический слом, вызванный кризисом доверия к цельности человека и материальной стороне мира, призванной воплощать бытийственные ценности духа, Бердяев связал с двумя разнонаправленными линиями исхода из лона классической эстетики.

Оба они - добавим - подразумевали мифопоэтизацию художественной формы как актуальную задачу. В жанровой перспективе пределом эстетических чаяний такого рода должна была стать возрожденная мистерия.

Мифологизация текста здесь в общем была обречена на роль инструмента в утопико-археологическом проекте по реконструкции мистериальной формы в новых условиях. При этом понятийная размытость в трактовках символистами жанра мистерии непосредственно проистекала из модернистской теории дионисийского мифологизма. Неудачам младосимволистских попыток создать полноценную синкретическую культовую мистерию сопутствовала аморфность в интерпретациях этого понятия.

И адекватным языком, воплощающим этот опыт в художественной эпике, становится вычленение архетипической схемы повествования, ее разложение и выворачивание наизнанку - прежде всего в прозе А. Белого и близких ему по эстетическому мышлению художников.

Именно на этом рубеже - между синтетизмом младосимволизма и аналитизмом авангарда — и в таком изводе — с инверсией архаичной модели — мифологизация воздействовала на художественную систему и структуру прозаических жанров наиболее глубоко. Последовательно мифопоэтизировались в литературе эпохи и неканонические формы, ориентированные на синтез словесной и музыкальной фактур — в силу структурной одномерности последних мифу. В то же время подобные прозаические сочинения по архитектонике своего внутреннего смыслового пространства оказались во многом тождественны модернистским лирическим циклам и циклическим новообразованиям, где мифопоэтический 2 Там.

В целом в драматургии глубже всего потенциал мифологического обновления жанра проходил испытание на прочность в неявной полемике между носителями двух антагонистичных моделей восприятия трагедии и мифа: Ивановым синтетизм и И. Что же до опытов старших символистов в этом литературном роде, то они обнаруживают серьезную зависимость от элементов поэтики Чехова, которая, как ни парадоксально, служит инструментом подспудной дискредитации модернистских мифологем и идеологий.

При этом характерно, что стилизаторские модернистские формы мифологические романы и рассказы А. Кондратьева и традиционные канонические жанры архаического происхождения элегии В. Наконец, в общем мифопоэтика, не посягая на внешние границы между разными типами письма, делает прозрачными и проницаемыми межжанровые и межродовые перегородки, выстраивая принципиально новую систематику литературных форм. Так смыкается смысловой круг мифопоэтики жанра в русской литературе рубежа конца XIX - начала XX века.

И только одно меня смутило: Заглянул в окно — темновато: И перешел на другую сторону. Но другого такого номера не оказалось. Стало быть, не ошибся.

И опять вернулся к магазину. Стою под дверью, смотрю на башмак, а войти спросить не решаюсь. Ведь ясно, башмак да вдобавок еще желтый большущий, чего же лезть пальто спрашивать? Постою — посмотрю, отойду немного и опять вернусь, и опять стою — смотрю. Продавщица в черном — у них это везде: И повела меня куда-то наверх через самую тьму египетскую. Кое-как добрался я до верху, до той комнаты, где и пальто и все.

И сейчас же мне продавщица все показывает: А вот брюки, белые, как наш сахар, и всего лишь у коленки кофейное пятнышко — так пятнышко червячком: А вот жилетка — перо павое!

Сам говорю, а у самого голова кружится, нетерпение берет взглянуть поскорей; уж очень все хорошо и ни на какую стать дешево. А продавщица порылась за прилавком, зацепила — вытянула из узла — и тащит. Растопырила рукава, примерять держит, чего-то смеется — ну, две капли лиса! Потом уж я узнал, что это у них так принято и обязаны: Но главное, вкус-то какой! И только эта штрипка сзади болтается, ну такая, как на шинелях.

Тоже халаты такие бывают с такою штрипкой. Но тут продавщица словно бы сконфузилась за. И придется видно, и как это ни глупо, а ходить со штрипкой! Ну, как вам кажется? И где же это, скажите, в каких таких Рядах или Гостином за такие деньги такое добро получишь?

И пошел я себе домой вот как довольный! А к вечеру у меня новое пальто было — березовый лист со снежинкой. Теперь спокойно я мог взять билет, уложить книги и ехать в Россию. Так я и сделал. И не скажу, чтобы дорогой было мне очень приятно: Намаялся я, что говорить, и уж как пенял на себя, что не надел старого своего на ватине.

А дома как огляделся, и делать не знаю. Надену я этот халат, посмотрю в зеркало — да как увижу эту длинноту попятную, эту самую дурацкую штрипку, и скорей долой с плеч да на вешалку. Ну, хоть иди на Гороховую и покупай новое. По улицам хожу, примечаю, кто в чем, и нет ли у кого еще такого? И сколько ни смотрел, ну хоть что-нибудь подобное, ну, хоть раз бы на глаза попалось такое, чтобы живой человек в таком по улицам разгуливал. Приехал из Coppet Шестов А он нисколечко не удивился.

Нет, думаю, он нарочно, просто завидует — пальто замечательное: И завелась у нас моль в доме. И чем я ни травил ее — вывести не могу. Уж я и к профессору физики обращался — дал он мне каких-то синеньких камушек, разложил я камушки по всем углам, но и камушки не помогают. Все ее больше и. Каюсь, погрешил на соседа, на физика. А вскоре замечаю, как вечерами, нарядившись в майский костюм — тепло: Да, погрешил тогда на профессора.

А моли — тучи летят! И взялся я за вещи: И все пересмотрел, все старье, а гнезда нет нигде. В первый весенний теплый день пошел я на Гороховую и купил себе самое простое летнее пальто.

Корнетов так и сиял весь от удовольствия — еще бы, на вечер не пожалуешься и Ивановну нечего звать о колдунах рассказывать. У Петьки мать прачка Марья, по стиркам ходит. Идет она раз вечером к себе на Карповку, а на берегу у моста народ. И как увидели ее, кричат: А так дня через три к ночи и является Петька — экий, сбежал на тот свет за счастьем, да чего-то вернулся!

Тут-то и начинаются Петькины мытарства. Повела его Марья к сапожнику, думала по сапожному мастерству определить. И сапожник принять Петьку не отказывается, только давай метрику. А дьякон-то уж отметил в церковных книгах, что Петька помер, и никакой метрики выдать не.

Про эту историю я как вычитал в газете и очень меня тогда растрогало: Потом я позабыл о Петьке. А вспомнил я Петьку при обстоятельствах самых плачевных — в жандармской дежурной в Вержболове.

Возвращался я домой в Россию. В первый раз я был за границей. Не малого труда стоила мне поездка, но жалеть не пожалел. От всего не нашего был я тогда в восторге — все мне показалось там и бело и хорошо и благодатно: Фаворский неизреченный свет въявь видели; да и в житейском обиходе чего только не повыдумано, ну, клопа, нашего доморощенного, паром у себя вывели и разве что так последыши остались, в Париже; а как трудятся — по-лошадиному, и не без проку!

И вот, увидев у них только одну белизну, одну чистоту, одну благодать, я был от всего в восторге, и все-таки с неменьшим восхищением подъезжал я к нашей земле: С нетерпеливым чувством подъезжал я к границе — к России, лучше которой на всем свете ничего для меня.

Недозволенного я ничего не вез. Правда, много у меня было ненужного — да ненужное в расчет не берется.

Бодибилдинг. Гран-При "Железный Мир 2004"

И, проверив мой паспорт, вернули. Взял я билет, сдал багаж и сел чай пить: Сижу я за столиком, пью горячий чай. И такое благодушие нашло на меня, чувствую, распариваюсь весь — эх, и кипяток же крутой! Так и час прошел. Минут за двадцать до первого звонка, расплатился я за чай, хожу по тем местам, где чемоданы осматривали, хожу так — сейчас, думаю, и!

А он рукой мне так — дорогу показывает: Уверенно иду, я знаю, ничего за мной нет. И пришел в дежурную. И тот жандарм со. А в дежурной таких штук пять верзил. А комнатенка — тесней не придумать: Тут подошел и ротмистр. Жандарм ему на меня: Смотрит на меня ротмистр — молодой еще человек и чисто так одет франтом. Да вот же паспорт, сами же вы его только что мне выдали! Ротмистр у меня из рук паспорт мой.

Фраза (Анатолий Шуклецов) / Проза.ру

Повертел-повертел, да жандарму, не глядя, и сунул. Стоим друг против друга, смотрим. Ничего я не понимаю и, как понять, не придумаю.

Тут-то вот и вспомнил я Петьку: И что ответить, и сам не знаю. Ехал я за границу — и мысленно называю себя по имени, отчеству и фамилию свою, а вернулся уж не такой — и мысленно опять называю себя: Стою, душа в сапогах, и нет на языке слов. А ротмистр знай свое: И должно быть, вид у меня был жалости подобный — еще бы! А кому тут знать, в Вержболове? Сидит тут в буфете артист Варламов, известный всей России. А я остался с жандармами.

Признаюсь, и посмотреть на них мне было страшно. И как глянул я на карточку, так не то, что в сапоги, а из сапог вот-вот душа выскочит: А вместе с тем, не могу уловить что, а не мое — нет, не.

  • 141. Фраза
  • «Честь им и слава, они не сидели без дела»

И вижу, что не я, а в чем дело, не догадываюсь. И долго бы мне так в догадках мучиться, спасло наитие — на наитии, как известно, основаны все великие изобретения — снял я шляпу, да себя за ухо: А сам все тяну: Тут и ротмистр к ушам.

И все жандармы — и откуда такой народ подбирается рослый, жандармы! И я почувствовал, как в руках у меня очутился паспорт — ротмистр в руку его мне сунул. До вагона дошел я без шляпы: До вагона провожал меня ротмистр: Оставалось только посошок да и по домам.

И на загладку обнес хозяин пряником — заглядишься: На птичьих правах 1. Чудак не предупредил и, туркнувшись на Кавалергардскую, мы поцеловали замок: Хочешь не хочешь, а пришлось тащиться на противоположный конец. А от Карповки до Песочной рукой подать.

И благополучно отыскали дом — вроде дачи, такая легкая стройка. Но тут-то и натерпелись. И дворника не разыщешь — какие уж по нынешним военным временам дворники, хотя бы дворничиха высунулась! Кто посмелее, заглянул было на черный ход, да сейчас же и назад: Правильнее всего было бы разойтись по домам, но это показалось очень обидно: Кто-то заметил в верхнем этаже красные корнетовские занавески. Впрочем, зачем и ломиться? Да так мы и сделали.

И попали во тьму кромешную. Абраменко, превратившийся по военному времени в начальника собачьей команды, наш поводырь, из всех самый находчивый, зажег спичку. И со всякими предосторожностями двинулись мы по кривой, промерзшей лестнице, которая и привела нас к искомой двери.

Тут помянешь и математику! Спичка догорела, а новую зажечь поскупились. Кто-то впотьмах нащупал кнопку. И звонили мы по очереди, во сколько уж, не знаю, а отклика все не. Разорились еще на спичку. И тут же под карточкой: Ну, понятно, почему и отклику нам не. И принялись мы дубасить, не щадя ни двери, ни кулаков. А того только и требовалось. На лестнице зажглась лампочка. И, сверх ожидания, никто нас, как бывало, через цепочку не опрашивал, а без всяких на всю половину растворилась перед нами дверь.

Но это еще не. В простенке между окном и дверью висело зеркало, а против зеркала знакомая разбитая вешалка. И хоть бы завалящая калоша — пусто. Для безопаски, что ли, ожидая гостей, припрятал хозяин свою шубу, или от сырости для сохранности? И пока подходили новые гости, как и мы, колесившие по всему Петербургу и проделывавшие все, что и мы, до падения на приступках, Корнетов занимал нас своими диковинками. Тут же на полке стояло сверчку пойло в стаканчике.

Сверчок пел только в холод, а в тепло спит. И все мы тихонько по примеру хозяина подходили к полке и старались не дышать, чтобы сверчка послушать. Что-то будто и пищало. Но кто ж его разберет: Должно быть, и вправду спал.

По переезде с Кавалергардского Корнетов две недели жил без дров и за это время сжег немало стульев: Расхвалив своего любимца, как он поет, и как никогда с ним не соскучишься, Корнетов отодвинул письменный стол и, отдернув красную занавеску, пригласил заглянуть в окно.

А на дворе — мы поверили Корнетову — в конце сада среди берез, стояла стеклянная избушка, а в избушке жила Баба-Яга. Покончив с Ягой, Корнетов собирался было показать нам и еще одну диковину — мышонка: Уж слышно было, как самовар заводит свою самоварную песню: Полагалось в первую голову обнести гостей самодельной, настоянной на косточках, варенухой, а ее-то как раз и не.

Еще до праздников зоолог Копылов, устроившийся при Красном Кресте, обещал достать через лазарет и достал бутылку и уж нес, да, говорит, поскользнулся, выронил портфель и все вино пропало. Бедновато было и вареньем — так какая-то малина засахаренная. И тоже какой-то приятель обещал и уж вез банку вологодской поляники, да, говорит, на трамвай как вскочил и кокнул, и все варенье пропало.

Но и тут хозяин сплошал: Была еще початая банка с вразумительной надписью: А то так, всякий ералаш, и всего понемногу. Конечно, мудрено теперь таким, как Корнетов, пиры задавать: И то удивительно, как еще жил и был он на белом свете со своей ни на что и никому не нужной глаголицей. Ну что делать, нет варенухи и не надобно! И принялись гости за чай.

Кому же и с чего начать вечеровый разговор — крещенские рассказы. Абраменко, начальник собачьей команды, знал по преимуществу о всяких военных зверствах, но благоразумно воздержался: Молчаливый, довольно-таки диковатого вида, писатель, стеснявшийся своего имени и отчества, а его звали Карл Карлыч, а по военному времени — Карп Карпыч, угрюмо держал что-то наготове — про войну, конечно, о своих предчувствиях, но первым выступить не решался. Известный Иван Александрович Рязановский 25 -Электрический, носивший для плотского ободрения электрический пояс, разжигаемый страстным бесом, сидел, насупившись, потому что не было ни одной дамы.

Сосед его инженер Дымов, теперь строитель подводных лодок, запоем курил свою египетскую. Писатель Зерефер псевдонимнашедший свою линию в чертовщине, 26 потому что, как и сам он признавался, описание чертячьих деяний ему нипочем давалось, грелся у накаленной железной печки, отогреваясь за все студеные голодные месяцы на чертях-то нынче не больно выедешь!

Якобсон Роман Осипович — — известный лингвист и литературовед. Один из основателей московского и пражского лингвистических кружков, позднее в США профессор американских университетов.

Знакомый Ремизова с конца х гг. Дорога продолжалась пять дней. В Нарве — одиннадцатидневный карантин. Основатель Комитета — Н. Целями Комитета были организация моральной и материальной помощи и поддержки ученым и писателям, помощь молодежи для вступления в высшие учебные заведения, организация ежегодного Дня русской культуры и пр.

Периодика и литературные центры. Русская литература в изгнании. Милюков Павел Николаевич — — политический деятель, до революции лидер партии кадетов и редактор газ.

С его именем соединилась для меня блестящая полоса, из которой высвечивают письмена: Левина, приятеля Льва Шестова, меня печатали на Пасху и на Рождество, и дважды в году я бывал в редакции; и на вечерах у А. Тырковой Вильямс кого-кого я не видел — и Родичева, и Изгоева, и Д. Шаховского изумительное лицо, как с иконыи П. Струве, но только не Милюкова. Струве Петр Бернгардович — — философ, историк и экономист; один из лидеров катедов, редактор журн.

В издании сохранена авторская вариантность правописания. Корнетов там — где кинематограф Было очень жалко расставаться с прежней обстановкой и сложившимся бытом. Ремизовы сняли немеблированную квартиру в Латинском квартале, на бульваре Поль-Руаяль, на пятом этаже, купив на выплату немного мебели. Внизу дома был расположен кинематограф.

Бедность, а главное, неуверенность в завтрашнем дне всю жизнь точили и преследовали Ремизовых. Шлюмберже Густав Schiumberger Gustav, — — французский историк и археолог, крупный специалист по средневековой нумизматике и византийской сфрагистике. Успенский Федор Иванович — — русский историк, член Российской Академии наук. Васильев Александр Александрович —?

Васильевского, профессор Петербургского университета с г. Диль Шарль Diehl Charles, — — французский историк-византинист, автор многочисленных работ по истории Византии.

Roskoff — один из городков Бретани, где Ремизовы проводили лето в тридцатые годы см. В связи с этим просим Вас, в кратчайший срок, либо возобновить договор, либо выкупить залог, если Вы желаете избежать его продажи, что неизбежно. Исаева Маргарита Борисовна — петербургская знакомая Ремизова, жена профессора уголовного права М. Полякова Александра Михайловна — петербургская, а затем берлинская знакомая Ремизова. Бернанос Жорж Bernanos George, — — французский писатель. Штейнер Рудольф Steiner Rudolf, — — известный немецкий филолог, философ, основатель антропософии.

Парис Гастон Paris Gaston, — — знаменитый французский филолог, академик с г. Веселовский Александр Николаевич — — крупнейший русский филолог, глава сравнительно-исторической школы академического литературоведения, академик Российской Академии наук с г. На протяжении всей жизни Ремизова труды Веселовского были основной теоретической базой его изучения истории мировой литературы. Дмитриевой, немецкие — в переводе Р.

Данилевского кроме особо оговоренных случаев С. У подножия холма — река. В 3 километрах от главного города кантона Доктор. Очень хорошая простая кухня, исключительно на масле. Представитель русской схоластической проповеди XVII века его проповеди были собраны в кн. В творчестве Ремизова имя Полетаева появилось в изложении шуточных устных рассказов В.

Бугаев Борис Николаевич, — — поэт, прозаик, литературный критик, теоретик символизма, один из ближайших друзей Ремизова с х гг. Андрей Белый запутался в антропософии и трескотне Заратустры. О русском ладе, при всей его гениальности он не понял меня — я с ним много разговаривал. Он мечтал стать Гоголем, но его задавили ученые немцы. Я с ним учился в университете: Блок Петербург и А. Пришвин Михаил Михайлович — — писатель, этнограф, литературный ученик и друг Ремизова с х до начала гг.

Об истории их взаимоотношений см.: Его привел Иван Александрович Рязановский. А познакомился я с Пришвиным на вечере на Женских Медицинских курсах. Мое впечатление — черная борода и черный зачес. Тер-Погосян Микаэл — член эсеровской партии, впоследствии эмигрант, упоминается в кн.

Poletaef, 26, rue de Chartres, Neuilly sur Seine фр. Писатели, художники, музыканты — французы и русские: Ключевский Василий Осипович — — знаменитый историк, член Российской Академии наук с г. Смирнов Александр Александрович — — литературовед-медиевист, переводчик, профессор Ленинградского университета. Его переводы ирландских саг Л.

Monsieur Escalier de service фр. Слоним Марк Львович — — литературный критик, в Праге заведовал литературным разделом журн. Претнар Мирко — словенский поэт и переводчик XX века. Блейк Уильям Blake William, — — английский поэт, художник и гравер.

Ремизов, который всегда стремился выразить себя как в слове, так и в рисунке, очень интересовался другими писателями, соединявшими в себе литературный и живописный таланты: Гофман и писатель и музыкант, как и М.

Федоров Николай Федорович — — русский философ. Ницше Ничше Фридрих Nietzsche Friedrich, — — немецкий философ. Первые статьи о философии Ницше появились в России в е гг. Бермана выйдет в Москве только в — гг. В частности, в г. В немецком Алексей Михайлович был увереннее, чем в английском и французском. Но ответа пе дождался. Это его не смутило. Ремизов верил в Заратустру и в Горького: Шаляпин Федор Иванович — — знаменитый певец, с г.

Ремизов познакомился с ним в г. За меня Дягилев, Блок, Философов, Бакст. Пешковский Александр Матвеевич — — русский языковед, исследователь стилистики русского литературного языка.

Читать онлайн "Том 9. Учитель музыки" автора Ремизов Алексей Михайлович - RuLit - Страница 49

Блуа Леон Bloy Leon, — — французский писатель католического направления. Блок Александр Александрович — — поэт, драматург, литературный критик. Блока и Ремизова связывали многолетние близкие дружеские отношения: Корнетову хотелось посмотреть дом Николазика.

Святая Анна явилась праведному Иву Николазику Yves Nicolazic и указала ему место для строительства часовни. При постройке в земле была обнаружена старинная статуя Святой Анны. Алексей, Человек Божий ушел в брачную ночь, чтобы сохранить чистоту душевную и телесную, и куда вернулся в конце жизни, чтобы умереть неузнанным.

В церкви паломникам показывают сохранившиеся от дома колодец и лестницу, под которой, по преданию, скончался святой. Симеона Полоцкого связана долголетняя полемика А. Наше ухо привыкло к искажению, мы и думать-то иначе не можем. И за восемнадцать лет работы, четыреста тридцать альбомов и в них около трех тысяч рисунков. Ремизова, написанной под псевдонимом В. Эта паутинная, мелко расшитая буквами книга — начало рукописных работ Ремизова.

д’Амелия Антонелла. Комментарии: Ремизов. Учитель музыки. Каторжная идилия

На рукописно-рисовальные упражнения Ремизова обратили внимание петербургские художники: В революции из молодых художников очень внимательно отнесся Л. Через Пуни ремизовский рисунок появился в Das Kunstblatt. Рукописи и рисунки А. О рисунках Ремизова см.: